ВОЕННЫЕ БУДНИ КЛАВДИИ ШУЛЬЖЕНКО

 

Эту певицу называли советской Эдит Пиаф. С легендарной француженкой они были похожи по силе и глубине таланта. Умению Клавдии Ивановны подобрать ключик к песне и сделать ее «своей», восторгались все без исключения ее коллеги, в том числе и кумир того поколения Леонид Утесов. «Синий платочек», «Друзья-однополчане», «Давай закурим», «Вальс о вальсе»… Эти и другие песни навсегда вошли в музыкальную сокровищницу России. Шульженко просто обожали. Каждое ее выступление, каждый выход на сцену всегда сопровождались овациями.

Нам, сотрудникам Дома офицеров, творчество Шульженко особо близко. В тяжелые годы ленинградской блокады, артистка вместе с семьей, жила в здании на Литейном, 20. Давала концерты, поднимая боевой дух красноармейцев и жителей осажденного города. Отсюда выезжала на передовую и по госпиталям.

Артисты выступали в Ленинграде, на Дороге Жизни, на линии фронта и под обстрелами. Концерты проходили ежедневно, по нескольку раз в день, иногда певице и ее музыкантам приходилось исполнять песни по ночам. Было голодно и холодно. Осень 1941-го года выдалась особенно суровой. Кстати, в блокаду умерли от истощения несколько артистов ее ансамбля.

Здесь в Ленинградском доме Красной Армии (ЛДКА) Клавдия Ивановна встретила новый, 1942-й год, тут впервые спела «Давай закурим!». Дав порядка 500 концертов, именно на сцене Дома  офицеров, получила свою первую боевую награду. Мы решили рассказать подробнее про эту часть жизни великой певицы.    

Война застала Шульженко и ее мужа – конферансье и музыканта Владимира Коралли на гастролях в Ереване. Едва услышав об этом,  супруги, ни минуты не раздумывая, пошли в военкомат и подали заявление как добровольцы.  Став военными артистами, вернулись в Ленинград.

Город их поразил. Так он быстро изменился, изменились и сами люди, в нем живущие. Мешки с песком, укрывшие витрины бывшего Елисеевского гастронома и кафе «Норд» на Невском. Заклеенные белыми бумажными крестами окна жилых домов, большие клещи, бочки с водой и ящики с песком в каждом подъезде – для тушения «зажигалок» — немцы бомбили город по 4-5 раз в день, дежурные с противогазами на боку, воздушные тревоги и сосредоточенные, посерьезневшие лица, на которых не было и тени паники. Чувствовалось, что город готовился к сражению. Как только они вернулись, ансамбль прикрепили к Ленинградскому Дому Красной Армии. 

 «В  Доме Красной Армии нас аттестовали как добровольно вступивших в ряды Вооруженных Сил и выдали военную форму. Я стала рядовым Красной Армии, а наш коллектив получил название Ленинградского фронтового джаз-ансамбля». Командование выделило нам небольшой, видавший виды автобус, который превратился в наш дом на колесах. Но и постоянное наше жилье ничем не напоминало довоенное – мы разместились в подвальных помещениях старинного здания на Литейном – Доме Красной Армии имени Кирова, ставшем нашей базой»,вспоминала позже народная артистка СССР. 

В подвал, служивший в свое время бухгалтерией ЛДКА, артистка заехала с мужем, 9-летним сыном Игорем, который как раз в то время заболел корью. Здесь прожил свои последние дни и отец Клавдии Ивановны – Иван Иванович.

По словам Вячеслава Хотулёва, автора книги «Клавдия Шульженко: жизнь, любовь, песня», певица нигде не оставила свидетельств о своих личных переживаниях: о страхе, о надежде и беспомощности, обо всем том, что на тебя наваливается, когда ты глохнешь от разрывов бомб, и кажется, что сейчас вот-вот расколется земля. Она везде говорила о героизме, боевой дружбе фронтовиков, скромно избегая подробностей о своей персоне. А ведь ей приходилось ох как несладко!

Из книги «Клавдия Шульженко: жизнь, любовь, песня»:

«На Новый, 1942 год артистам выдали по бутылке красного вина. А закуски — никакой! Вместо закуски им показали американский фильм «На крыльях славы». В огромном зале Дома Красной Армии, где было ничуть не теплее, чем на улице, музыканты хмуро смотрели на сытых, улыбающихся парней и гладких женщин, которые то и делали, что ели. Голодный цепкий взгляд рассматривал, что стояло на столах у персонажей этого весьма посредственного фильма, взгляда отвести от стола не было никакой возможности. Коралли хотел прекратить просмотр, а Семенов слабо возразил, мол, посмотрим хоть на еду, черт с ним с фильмом. После фильма Владимир и Клавдия вместе с Лешей Семеновым и еще несколькими музыкантами злые, голодные вернулись в квартиру-бомбоубежище. Дальнейшие события вспоминает В. Ф. Коралли:

 «Вдруг раздался энергичный стук в дверь и в комнату ворвался высокий красивый сияющий улыбкой… Дед Мороз. Предстал он перед нами в облике нашего доброго друга, эстрадного драматурга и артиста Александра Олицкого. Кинув взгляд на скудный натюрморт нашего стола, он извлек из своего патронташа кулек с несколькими горстями белой муки, десяток картофелин и три головки чеснока. Первой, как и полагается хозяйке, опомнилась Клавдия Ивановна. С привычной украинской сноровкой замесила она тесто, раскатала, сделала несколько лепешек, поджарила их и отварила картошку.

Несколько придя в себя, мы накинулись на Олицкого с вопросами: откуда он, что делает, где раздобыл такое богатство.

— С Ладоги я, мои дорогие, с Ладоги. Это наше спасение. Я там с бригадой артистов, нас там много: Евгений Гершуни, Ефим Копелян…»

С конца 1942 года по льду Ладоги в осажденный Ленинград везли все необходимое. Это действительно была «дорога жизни». Шульженко не раз рассказывала, что встреча Нового, 42-го года с неожиданными подарками их друга Олицкого, пожалуй, стала самой запоминающейся за годы войны. В эту новогоднюю ночь все пили за победу и, конечно, никто не мог предположить, что их ждут еще более тяжелые испытания».

***

«Оркестр редел: кроме Коли Тимофеева умерли еще два музыканта. У некоторых была уже такая форма дистрофии, что они не могли подняться с постели.

Слег Иван Иванович. Ему было семьдесят три года, его поразила болезнь, которой переболел весь Ленинград — разновидность дизентерии, голодный понос. Весной по последнему Ладожскому льду привезли новейшее американское лекарство — бактериофак. Оно спасло жизнь многим и многим осажденным. А Иван Иванович умер, и Клавдия Ивановна не хотела, не могла везти отца на санках… Похоронная команда, состоявшая из нескольких тщедушных мужичков, выставила условие: полкило сала и бутылка спирта. Для ленинградской зимы 42-го года это было сущее богатство. Начальник ленинградского Дома Красной Армии на четвертый день после смерти Ивана Ивановича нашел то, что требовали могильщики. Отец Клавдии Ивановны был похоронен в гробу (что было великим чудом для февраля 42-го года) на Серафимовском кладбище. Оно тоже было усеяно братскими могилами, как и Пискаревское…

Уже спустя много лет Шульженко поставила на могиле отца большой крест из черного мрамора. До последних дней, когда она вспоминала о том, как хоронили ее отца, у нее начинали дрожать губы…

Работа спасала от смерти, от тоски, от ужаса и страха. Несколько дней после похорон Клавдия не могла ночевать в подвале Дома Красной Армии и потому, если в части предлагали музыкантам остаться, она охотно соглашалась».

Артистка тщательно подбирала себе репертуар. Еще в самом начале войны, солдаты и офицеры попросили Шульженко выступать не в военной форме, а в женском платье —  чтобы было ощущение, что никакой войны нет.

В 1942 году после выступления в одной из воинских частей, к Клавдии Ивановне подошел молодой лейтенант. Представился — Михаил Максимов, и предложил исполнить свою песню. Это был легендарный «Синий платочек». В тот же день, как вспоминала певица, после одной единственной репетиции, песня и прозвучала. Вердикт зала был единодушен – повторить на бис! Запали в сердца военнослужащих эти слова и душевная мелодия.

Шульженко говорила о «Синем платочке» так: «эта простая песенка  мне показалась необычайно эмоционально насыщенной, потому что она несла большие чувства – от нежности к любимым, преданности им до ненависти к врагу. С песней этой у меня связаны  десятки самых дорогих воспоминаний, сотни волнующих страниц военной жизни».  

Много раз певица и ее джаз-ансамбль выезжали на фронт, выступая перед бойцами на передовых и в медсанбатах. Позже она вспоминала: «Мы выступали на аэродромах, на железнодорожных платформах, в госпиталях, на льду, припорошенном снегом, на Дороге жизни. Наш автобус был изрешечен пулями и осколками… Не пристало жаловаться тем, кто все-таки выжил».

А 12 июля 1932 года в Доме Красной  Армии в исполнении Шульженко и ее ансамбля впервые прозвучала известнейшая военная песня «Давай закурим», слова для которой написал Илья Френкель,  а музыку — Модест Табачников. Произошло это, когда артистка давала свой «юбилейный» — пятисотый концерт. Здесь же, на сцене ЛДКА, в тот день ей вручили медаль «За оборону Ленинграда».

Из наградного листа:

«…За время своей работы тов. Шульженко, выступая в стрелковых, танковых и авиационных частях, дала свыше 500 концертов, проходивших с неизменным успехом. В дни блокады Ленинграда каждый приезд тов. Шульженко в воинскую часть превращался в праздник….»

***

В 1943 году певица вместе с семьей перебралась в Москву, и в свою квартиру на Литейном больше не вернулась. Позже состоялись триумфальные гастроли по Кавказу и Средней Азии.  Певица побывала в Тбилиси, Баку, Кисловодске, Ташкенте и других городах. И везде ее тепло встречали.  

Кстати, до наших дней сохранилось зеркало и некоторые вещи, которые Клавдия Ивановна оставила в Ленинградском доме Красной Армии, переезжая на ПМЖ в Белокаменную. Зеркало находится в одном из кабинетов Дома офицеров. Также бережно хранятся ее вещи — духи, платочек и перчатки из тончайшей кожи.  

9 мая 1945 года Шульженко была награждена орденом Красного знамени, а 29 сентября 1945 года за выдающиеся заслуги в области вокального искусства ей присвоили звание заслуженной артистки РСФСР.

Подготовила Татьяна КРОТОВА, фото из Интернета и Юлии КУДРЯШОВОЙ